Томный, чарующий, розовато-персиковый закат тлел в небе. Лучи плачущего кровью солнца отражались в спокойном море. Лишь редкие барашки напоминали, что вода не застывшее зеркало.
Кто бы ни создал Вселенную, сделал он это с любовью и трепетом художника-гения, наносящего мазками на холст шедевр. И, как и в любом шедевре, этот творец добавил пятнышко, чтобы картина не свела с ума от идеальности.
По берегу резво прыгал мальчик и вглядывался в сокровища моря. Ему чертовски повезло: воды вынесли тысячи костей разрушенного корабля, которые легко можно было загнать по хорошей цене. Верёвки, остатки парусов, какие-то тряпки, железяки. Мальчик громко напевал песенку и быстрыми движениями подбирал ценности, складывая их в мешок. Мама будет в восторге! Она всегда говорила, что море и лес накормят наблюдательного путника.
Маленький гость заметил вдалеке что-то сверкающее на солнце и, как ворона, полетел навстречу.
Сначала он увидел необыкновенной красоты чешую. На глазах от её свечения выступили слёзы. Она блестела пурпурными, сливовыми, бирюзовыми, синими, голубыми жемчужинами. Захватило дух.
— Вот это рыбина! — воскликнул маленький гость в сердцах.
Он вытащил из песка балку и осторожно тронул ею чудо-рыбу. Та не пошевелилась.
Внезапно мальчик увидел общую картину. Он трогал не рыбу, а человека. Человека с рыбьим хвостом! Тритон?! Амфибия?! Русалка?!
Путника обдало жаром.
Мама рассказывала ему легенды о неизвестных морских обитателях. Был период, когда мальчик часами сидел на берегу, вглядываясь в воды и надеясь увидеть, что-нибудь эдакое. Сверстники окрестили его Шаманом, что было почти ругательством на их наречии. Никто не любил шаманов, потому что никто не любил неизвестность и недоступность.
Маленький гость в ужасе осмотрел существо, которое катало то к песку, то обратно на мелководье. Будто море не могло определиться: вернуть получеловека на землю или оставить себе.
Ледяные волны нежно гладили трупно-серое тело. Это был мужчина. Вернее, юноша. С платиновыми волосами. Вытянутые далеко посаженные глаза были закрыты. На аккуратном носу — подсохшая ранка. На шее виднелись неподвижные тонкие жабры. И как он не замёрз в такую холодрыгу! Мальчик стоял и охал. Охал и стоял. Мешок сокровищ рухнул на песок.
На плечах у тритона можно было разглядеть еле-заметные серебряные узоры. От гибкого стана у получеловека отходил длинный, неописуемой красоты хвост, который раздваивался к концу. Этот хвост вбирал в себя свет самого Солнца и мерцал ярче драгоценного камня.
Может быть, если оттолкнуть чудо-рыбу в воду, она оживет?
— Холода нет — это обман. Холода нет — это обман. — бормотал мальчик, входя в ледяную осеннюю воду. Минут пять у него есть, но справится он гораздо быстрее.
Маленький путник схватился ручонками за плавники хвоста, с трудом отрывая от них взгляд. Скользкие. Как водоросль, которую он собирал по весне. В нос ударил солёный запах.
Мальчик потянул чудо-рыбу за собой, входя в воду по пояс. Как бы он ни бормотал, что холод — обман, было чертовски холодно. Задрожали зубы. Но он бы не простил себе бездействия.
Когда серое тело с удивительным хвостом оказалось полностью в воде, маленький гость отпустил его и подошел сбоку. Он дотронулся до человеческой руки и с силой оттолкнул существо от себя.
Ничего не произошло. Рыба не ожила. Плавники так и лежали на поверхности мёртвым грузом, покачиваемые морем.
— Эй, я мёрз из-за тебя! А-ну быстро ожил и уплыл отсюда! — умоляюще ругал тритона мальчик. Он выбежал из воды, трясясь, как осиновый листик, и стал ждать.
Ничего не происходило. Тритон был неподвижен и ужасающе спокоен.
— Ну пожалуйста! Как ты можешь умереть в своей же стихии? Что я могу еще сделать? Море, подскажи мне, что мне сделать! Зачем ты губишь такую красоту? — выплевывал путник захрипевшим голосом.
Внезапно он понял, что дивное существо мертво. Мертво давно.
Мальчика окатила тяжелая тоска. Он вышел из воды, выжал одежду, схватил мешок и побежал. Подальше от этого проклятого берега, консервирующего сокровища. Какая жуть!
Нет, должно быть, ему привиделось. Не было там никакого тритона. Не было там никакого сверкающего, как сам глаз Бога, рыбьего хвоста.
Ни-че-го!
Так живо нарисовал в своем воображении картины, что потерял связь с реальностью. Мама говорила ему чаще спускаться на землю. Чем дальше отлетаешь, тем больнее падать.
Замерзшие ноги подкашивались и не слушались. До ближайшей землянки — около десяти минут ходьбы. До землянки местного шамана. До своей землянки — часа два.
За два часа он окоченеет в конец. Придется останавливаться у шамана. Маленький гость поежился. Об этом шамане у сельских была целая кладезь кошмарных историй.
Вдруг мальчик услышал за спиной брызги воды. А затем стон. Слабый стон.
Он остановился, как вкопанный. Обернулся.
Тритон пытался выплыть на берег, но у него не получалось. И он звал мальчика, глядя в его сторону стеклянными, безумными палевыми глазами.
Звал по-человечески. По-симнисски.
— На помощь! Умоляю! Тону! Прошу!
Тритон тонул на мелководье. Путался в своем хвосте, будто то был лишний отросток. Хватал воздух ртом, задыхаясь.
Что с ним не так? Он замерз? Его схватила судорога? Бывает ли судорога у рыб?
Мальчик забыл про свой мешок сокровищ и кинулся к зовущему. Снова бросился в воду и схватил тритона за руки, пытаясь вытащить его на берег.
— Помоги! Тону! Тону! — вопила в истерике чудо-рыба, хватаясь за мальчика, как за спасательный круг.
Маленькому гостю пришлось напрячься до предела, чтобы рухнуть вместе с барахтающимся тритоном в песок.
— Тону! Тону! Тону! — продолжал вопить получеловек, вскидывая хвостом пласты песка.
— Перестанешь! Перестанешь! Ты на берегу! — заговорил мальчик по-симнисски, коверкая слова. Давно не было практики.
Тритон вдруг обмяк. Хвост рухнул в песок.
— Холодно. Как холодно! — пожаловался он и отключился. Как будто в музыкальной шкатулке внезапно оборвалась песнь.
Мальчик наблюдал, как сказочной красоты хвост чудо-рыбы изменился: сначала раздвоился. Затем исчезла чешуя, сменяясь гладкой, фарфоровой поверхностью.
И вот хвост стал ногами. Человеческими.
Мальчик смутился и, порывшись в своем мешке сокровищ, вытащил оттуда тряпки.
Маленький гость вытянул юношу дальше на песок, накинул на него всё, что у него было, добавив сверху свою меховую накидку, и побежал.
Побежал в сторону шаманской землянки.
Нет, не побежал.
Полетел.
Полетел, окрыленный и ужасом, и восторгом.
